— Я хочу пробудить его сознание.
  Как так вышло, что вся её жизнь внезапно стала зависеть от одного глупого и невыполнимого обещания? От единственной абсурдной фразы, брошенной самонадеянным мальчишкой, явно считающим, что он способен исцелить мир и заставить солнце подняться на западе. Впрочем... Разве у неё было теперь хоть что-то кроме этого глупого обещания и этого мальчишки? Ведь то, что было ей важнее всего, сберечь не удалось. Осталось лишь горестно сгребать в кучку осколки своих воспоминаний.
  Вэнь Цин как никто знала, что иногда лекарства просто не существует. Иногда пациента не спасти. Иногда даже самые высококлассные лекари могли лишь покачать головой. Она сама давно уже перешагнула тот край, до которого многие едва ли когда-нибудь могли подняться. Перешагнула и замерла, осознавая, что на этот раз действительно дальше идти некуда. И всё же, глупая надежда, как её ни гони, всё равно ошивалась рядом.
  В этом Вэнь Цин мало чем отличалась от безнадёжных больных. Она была готова хвататься за любую соломинку, которая ей бы попалась. Даже за несбыточную клятву. Раньше она точно знала, что вера в чудо — непозволительная роскошь для лекаря, который должен быть уверен в своих словах и делах. Всё сломал один взбалмошный мальчишка, которого вместе с его бестолковым братцем однажды притащил А-Нин. Её скромный А-Нин, который вопреки всему пошёл наперекор своему же ордену и здравому смыслу. Каким он тогда стал ей казаться сильным. И каким же в сущности наивным ребёнком...
  И ради этих двоих ей пришлось рискнуть. Своим положением, своей жизнью в конце концов. Потому что на этот риск пошёл её брат. И с этим ничего было не сделать. К тому же её долгом было помогать раненым. А эти двое перемолотых войной физически и душевно нуждались в помощи. В помощи А-Нина. В её помощи. И тогда она лишь чудом отвела карающую длань наказания. А уж последовавшая потом просьба... Такая же невозможная, такая же немыслимая, как её нынешняя надежда.
  Вэнь Цин знала, что значит согласиться сделать невозможное. То, что даже в книгах описывалось на уровне вымыслов, домыслов и догадок. То, что никому в голову не пришло бы делать, потому что вероятность успеха 5 из 10 это ничто. А Вэнь Цин уступила мольбам и совершила этот подвиг. Сделала то, что никто не то, что повторить, представить себе не мог. Потому что 5 из 10 это очень много. Тогда она подвесила на зыбких цепях надежды Вэй Усяня. Теперь он сделал это с ней, будто в отместку. И ей не оставалось ничего, кроме как надеяться на этого уже не мальчишку, но юношу, дерзнувшего ради справедливости пойти против всего мира, ради милосердия отбиваться от жаждущих безвинной крови чудовищ. Потому что даже сумевшая прикоснуться к золотому ядру и передать его от одного к другому, Вэнь Цин всё ещё не могла пробудить разум и исцелить душу.
  Она уже и не помнила, сколько часов, сколько дней и недель проводила в пещере, с болью глядя на тело брата, густо усеянное ограничивающими талисманами. Хотелось коснуться рукой, чтобы убедить себя, что это не мираж, не обман зрения. Нельзя, последствия могли быть непредсказуемы. Даже один потревоженный амулет мог уничтожить всё.
  А жизнь на горе шла своим чередом. Оставшиеся в живых Вэнь возводили дома, вспахивали маленькие грядки на бесплодных землях, вели беседы о том, что лучше посадить. Старались жить так, будто не их смерти желает весь мир заклинателей. Вэнь Цин не могла так. Её сердце будто было покрыто теми же сдерживающими печатями. Она всё ещё корила себя за то, что не успела спасти А-Нина. Это только её вина. И это её боль.
  И всё же она не имела права закрыться в себе. Она лекарь, единственный на этой горе. Она опора своей семьи. Ей нельзя предаваться унынию и нельзя выдавать свою тревогу. И она откладывала свои страхи в сторону. Потому что надо было отчитать бабушку, которой лучше бы посидеть, а не из последних сил готовить на всю их большую семью. Надо было выкопать А-Юаня, который был снова посажен в грядку и теперь радостно ожидал братишек и сестрёнок. Надо было отругать Вэй Усяня, который так и не понял, что с детьми так себя не ведут. Слишком много маленьких, но безмерно важных дел, которые мог бы сделать любой, но делала в итоге она.
  Вэнь Цин невольно строила параллели. Раньше она заботилась всецело только о брате. Учила его, защищала. Ругала, конечно. Особенно тогда, когда он подверг их жизнь невероятному риску. Но всегда была готова стоять между братом и любой опасностью. Один лишь раз не справилась, на этой трижды проклятой тропе Цюнци. А теперь у неё была её такая большая и такая маленькая семья. Такая же непутёвая, наивная и нуждающаяся в ней.
  Буря не могла не разразиться. Случилось то, чего Вэнь Цин боялась больше всего. Вместо того, чтобы суметь совершить невозможное, Вэй Усянь соскользнул с той лески, по которой пытался перейти через пропасть. И она упала вместе с ним. И теперь плоды пожинали разбегающиеся и совершенно беспомощные перед лютыми мертвецами люди.
  Вэнь Цин, вооруженная мечом, не могла одна справиться ни с этой чудовищной волной противников, ни с Вэнь Нином, который, не сдерживаемый более печатами, разрывал в клочья своих врагов. И было лишь вопросом времени, когда он переключит внимание на живых людей, которые в ужасе разбегались в стороны.
  — А-Нин! — с мольбой кричала целительница, в тщетной надежде докричаться до души своего брата.
  Облегчение пришло вместе с прозванным старейшиной Илина заклинателем, который к тому же прибыл не один. При взгляде на второго у Вэнь Цин мгновенно оборвалось сердце — одно дело Вэй Усянь, который сам по-своему привязан к Вэнь Нину. Но вот второй молодой господин Лань наверняка постарается уничтожить угрозу. С другой стороны лучшей помощи для спасения людей быть просто не могло.
  Стойко выдержав короткий расспрос о случившемся от Вэй Усяня, Вэнь Цин, наконец сумела окончательно взять себя в руки. Этого хватило, чтобы совместно с заклинателями отбить атаку прорвавшихся мертвецов и, к счастью, обойтись малой кровью при этом. Но Вэнь Нин...
  Вэнь Цин сумела догнать заклинателей, преследовавших её брата, как раз в тот момент, когда он лежал на земле, скованный заклятиями, издавая нечеловеческий вой. Сердце девушки окончательно не выдержало, и, даже не думая о том, что могло произойти с ней, с криками "А-Нин!" она бросилась к нему. Предостерегающий окрик Вэнь Цин слышала, будто во сне, с трудом заставив себя подчиниться ему.
  Безжалостная мелодия гуциня сковывала страдающего Вэнь Нина. И вместе с ним перекручивала и выжимала как тряпку душу Вэнь Цин, которая не могла видеть мучения брата, даже зная, что так должно быть.
  — Хань Гуан Цзюнь, прошу, проявите снисхождение! — Вэнь Цин даже не поняла, что это она умоляла Лань Ванцзи. Она уже с трудом даже себя осознавала. Когда вдруг...
  — Молодой... Господин...
  Мелодия смолкла. Вэнь Цин на несколько мгновений забыла, как дышать. А-Нин, её А-Нин очнулся! Он говорит! Он узнаёт людей вокруг. Не силах больше выносить этих мыслей, не в силах сдерживать слёз, Вэнь Цин бросилась к брату, боясь лишь, что это окажется сном, очень дурным сном.
  — А-Нин! Ты... Это я! Твоя сестра! — девушка путалась в том, что хотела сказать, и лишь цеплялась за брата, будто если она отпустит его, всё рассеется, как дым. И снова будут дни и ночи в пещере, без подвижек, без шансов. — А-Нин!

[indent]- В вашем времени... - повторила Стелла вслед за Дань Фэном.
[indent]Остаётся лишь гадать, насколько тяжело ему дастся встреча с собственным прошлым, тем самым, от которого он так долго и так упорно пытался сбежать, ускользнуть, будто из захлопывающейся вокруг ловушки. Ей иногда казалось, что он буквально задыхается от воспоминаний - но не делится, что же происходит, что с ними не так, о чём они вообще. Иногда даже создавалось впечатление, будто он не считает её другом в той же степени, как она - его. Потрясающе, что даже спустя больше чем год Стелла по-прежнему не знает о нём почти ничего. Больше половины информации о Дань Хэне ей удалось получить вовсе не из его уст, а благодаря словоохотливости других людей. А кое-что и вовсе либо нашла сама, либо предположила от себя, вовсе не уверенная, насколько точно угадала.
[indent]- Звёздный Экспресс попал в аномалию - мы не могли совершить гиперпрыжок. Обычно такое случается, если поблизости находится планета, поражённая Стеллароном, и мы решили проверить, - Стелла рассказывает уже без шуточек, попыток поддеть, говорит со знанием дела. И правда, хотя она ещё и не такая специалистка в роли Безымянной, как ей бы хотелось быть, она уже кое-что поняла и в некоторых вещах вполне неплохо разбирается. - Сигнал, ведущий к аномалии, привёл сюда. Дань Хэн... он закрыл меня собой, когда произошла ваша подмена. Не знаю, подразумевался ли именно такой эффект, или это произошло, потому что он принадлежит к расе видьядхара и имеет силу Луна. Может быть, окажись на его месте я или Март - мы бы сошли с ума или умерли. Дань Хэн такой крутой, благородный, сильный, я так его люблю!
[indent]И это даже не обман, она безмерно обожает дракона, доверяет ему, полагается на него. Но всё это - платонически, как друга. Но веселиться на эту тему ей нравилось, и она обожала, когда Март подхватывала и выдавала что-нибудь вроде того, что они - замечательная пара, обручённая небесами. Лицо Дань Хэна, правда, выглядело так, будто он выпил прокисшего молока или проглотил лимон целиком. Она каждый раз надувалась и тянулась потискать за щёки или взъерошить волосы, чтобы хоть немного сбить эту недовольную мину - право же, не настолько она и ужасна. Стелла каждый день смотрела в зеркало по утрам, проверяя, насколько помятое у неё лицо, и достаточно ли удалось превратить волосы из гнезда некоего загадочного, но явно дикого существа в подобие нормальной причёски, и то, что она видела там, её более чем устраивало.
[indent]- Если бы ещё не был таким холодным и замкнутым иногда, будто он что-то скрывает, или его нечто тревожит... а, может, и то, и другое. Но наши взаимные чувства наверняка отогреют его, я уверена! - Стелла несёт всё подряд, не слишком задумываясь, хотя и не позволяет себе совсем уж свой обычный, легкомысленный и расхлябанный тон, который даже Март не всегда может оценить, мол, иногда стоит быть и посерьёзнее, они всё-таки уже не дети малые, да и ситуации располагают не все к этому.
[indent]Сейчас ей просто хотелось проверить, как Верховный Старейшина отреагирует на новость о том, что в будущем он влюблён. Холодный Дракон не производил впечатление кого-то, кто способен на такую пылкую и глубокую привязанность, ну, или они с Март не располагали к достаточной открытости в свою сторону. Обидно это вообще-то, они же стараются подбодрить и развеселить его как могут, помочь забыть хоть ненадолго о мрачном и тягостном прошлом. Разве они недостаточно очаровательные и милые? Или нужно просто больше времени? Отрешённое лицо, с которым Дань Хэн порой сидел за столом, или то, как он молча уединялся в стороне и рисовал... всегда немного наособицу, не на волне от общего праздника жизни. Старейшина же - тот и вовсе выглядел как тот, кто значение слова любовь искать со словарём будет, долго, а затем глубокомысленно уставится в пространство в длительной медитации, пытаясь постичь прочитанное.

Когда нет тренировок, Тоджи валяется в палате, пялясь в монитор, где крутят всевозможные "безобидные" на взгляд психологов, психиатров, психоаналитиков и прочих мозгоправов фильмы и передачи. Скука смертная, на её фоне Фушигуро даже успел подсесть на кулинарные шоу, в основном потому, что в них периодически если не били кому-то морду, то хотя бы колошматили посуду. Вопреки опасениям тех же мозгоправов, кошмары Тоджи не снились. Он не представлял себя в тонущем егере, не переживал заново катапультирование Шиу, не просыпался от ощущения, что не может вдохнуть. Он вообще очень смутно помнил последние минуты перед тем, как сознание погасло. Приставленная к нему позитивная, аккуратная и крайне профессиональная дама в зелёном костюме считала, что подавленные настолько глубоко воспоминания — это не очень здорово, но Тоджи отвечал, что прекрасно обходится без кошмаров.

Его занимали другие воспоминания, которыми он не собирался делиться с тёткой в зелёном, чьё имя он не удосужился запомнить по совсем другой причине. Когда отрубилась внешняя связь, осталась старая добрая радиосвязь между "егерями", находившимися близко друг от друга. И Тоджи что-то сказал Годжо, на что тот ему ответил — хрен его помнит, что, скорее всего чушь в его обычном духе. Тоджи готов был поспорить на зарплату за следующий год, что он говорил про Мегуми. Может, поэтому пацан не желает его знать?

Годжо появляется снова, сияющий и до бесящего позитивный, как телепроповедник или разводила на бабло. Признаваться даже самому себе, что Тоджи его ждал, неохота, но этот зазнайка — его единственный путь наружу не на стройку. Очереди из желающих воспользоваться бесценными навыками и опытом бывшего пилота "аналогового" егеря не наблюдается, да и свои таланты как потенциального педагога Фушигуро оценивает здраво — как максимально паршивые. А тут, значит, напарник постарше и с устойчивой психикой, ни с первым, ни со вторым у Тоджи нет проблем, устойчивости хоть отбавляй, он на ногах пока стоит менее устойчиво, чем его психика.

Вместо ответа он меряет Годжо взгядом и протягивает руку, выдерживая подобающую паузу. Даже Годжо должен догадаться, что в руку надо вложить фляжку.

— Твоими молитвами. Ты ж поставил за меня сакэ хотя бы в одном храме?

Он сам гогочет собственной шутке, потому что религиозность и Годжо сочетаются примерно так же, как религиозность и он сам, с изяществом и гармонией коровы и седла.

— Заглянешь через пару недель, сможешь погоняться со мной на беговой дорожке и понавинчивать мне блины на штангу. Местные костоломы меня слишком берегут. Ты уже порадовал адмирала Ягу моим скорым возвращением в строй?

Вопрос нелишний, потому что Годжо золотой мальчик, серебряная ложка в заднице, гордость, надёжа и всё такое, но без санкции адмирала Тоджи и уборщиком на территорию корпуса не пустят. Ягу одними сказками о возрасте и устойчивой психике не проймёшь, они и в прошлом с Фушигуро не больно ладили. Яга считал, что Тоджи служит исключительно ради денег, а не ради защиты человечества, и это доказывало, что адмирал на своём месте, потому что так оно и было.

Иногда нам снятся прекрасные сны, так похожие на добрые детские сказки. В таких снах и солнце светит ярче, и птицы поют райскими голосами, и каждое мгновение с нами случается волшебство. Например, Цинсюань мило щебечет, смотрит на своего неразговорчивого друга сияющими восторженными глазами, а тот с лёгким удивлением прислушивается к чувству покоя и уюта, поселившемуся под сердцем.

Как раз там, где заканчивается ровный и чёткий шрам.

А потом мы просыпаемся. Где-то на краю сознания всё ещё ощущается ласковое тепло сказочного солнца, память хранит звуки фантастических птичьих трелей, но ты понимаешь, что это был всего-навсего сон. Плод твоего подсознания, которое решило немного тебя побаловать хоть чем-то хорошим. Но всё закончилось, и теперь тебе необходимо встать с кровати и окунуться в серую, жестокую, беспощадную реальность.

Хэ Сюань ощущал сейчас что-то такое. Распрощавшись с очаровательным эльфом из сказки по имени Ши Цинсюань и вспомнив ледяную маску демона с пятого круга ада, в которую превратилось лицо Хуа Чэна, там, за столиком кафе. Вот она, его будничная реальность, от неё нельзя скрыться, сбежать и спрятаться. Да по прошествии стольких лет уже и не хочется. Просто бывает так, что кто-то по жизни клерк-крючкотвор, кто-то транжирит родительские денежки, кто-то тихо угасает на больничной койке из-за врождённой болезни — а кто-то заключил сделку с дьяволом.

Давно хозяина «Чёрных вод» не тянуло на философские размышления, надо же. Кажется, наивный мотылёк, случайно залетевший в его салон, всколыхнул застоявшуюся воду его души и жизни, напомнил о чём-то… что пока не получалось разобрать во тьме, что заполняла Хэ Сюаня изнутри.

Такие мысли были его попутчиками в такси, даже водитель не пытался завязать разговор и не напоминал о своём присутствии. Он и его коллеги всем автопарком знают этого фрика неформальной внешности, он так давно пользуется машинами их службы такси, что повидал каждого шофёра. И они все выучили один-единственный адрес, ради посещения которого этот клиент авто и вызывает. Берлога Хуа Чэна.

Уже стемнело, когда Хэ Сюань вышел из машины. Казалось, что его суровая реальность даже порывы ветра вдоль улицы сделала сильнее и холоднее, чем для других горожан. Он невольно повёл плечами, поёжился, но не стал торопиться нырять под защиту высоких стен многоэтажки. Встал напротив, прикурил и позволил себе несколько минут паузы.

О, его дражайший друг сейчас в ярости, вне всяких сомнений. Хэ Сюань его отлично знает, иногда даже видит насквозь. Нынешним вечером тот забрался в свою квартиру, подобно дракону — в пещеру, и строит грандиозные планы о том, как именно будет воспитывать отбившегося от рук «Черновода». И чем дольше последний тянет, тем серьёзнее будут методы, это он тоже прекрасно понимает.

Не понимает только одного: за какие заслуги из прошлых жизней ему достался Ши Цинсюань. Последние лет десять он уверялся в мысли, что заслужил только грязь с самого дна жизни, в которой они с Хуа Чэном медленно тонули напару. А тут вдруг нежный лучик над зловонной жижей…

В чём хозяин «Чёрных вод» был убеждён на все сто, это в том, что день наедине с Цинсюанем зажёг в крови искорки возбуждения. Он хотел этого наивного мальчишку, но боялся, не желал испачкать его светлую кожу и чистую душу своими прикосновениями. Зато дорогой друг не станет грязнее от очередной хватки, которой вопьётся в его горло. И от очередного сеанса истязаний. И от жёсткого траха после.

Хэ Сюань бросил окурок под ноги и размазал его искры по асфальту. Он никогда не признавался себе в том, что Хуа Чэн нужен ему так же, как Хуа Чэн нуждается в нём. Просто не задавал себе подобных каверзных вопросов, не пытался что-то рассмотреть в чёрных и непроглядных водах своего сознания ли, подсознания, а лишь плыл по их течению.

Ну что, вот и настала пора проснуться. Хэ Сюань прошёл в подъезд, даже не глянул в сторону пункта охраны — та его и так в лицо знает — и поднялся на нужный этаж, к нужной двери.

Во всём был хорош орден Гусу Лань! Буквально во всём. В манерах и умении держать лицо, в знании истории орденов, в музыке, в фехтовании. Адепты этого ордена были практически поголовно мастерами каллиграфии. И прекрасно знали все классические методики борьбы с нечистью. Плохи они были лишь в одном — в нестандартных способах применения сил и знаний. В том, что делало жизнь действительно жизнью, а не набором заученных действий.
  И когда Сычжуй начал как по учебнику рассказывать всё, что ему было известно на заданную тему, Вэй Усянь невольно прыснул в кулак. Уж больно это было похоже на его давние воспоминания. Он очень хорошо помнил, как приезжал на обучение в Гусу. И как рассердил старого учителя Лань Цижэня своим игнорированием бесконечного списка правил и запретов. Когда, желая поставить на место выскочку, учитель засыпал его вопросами, Лань Чжань отвечал на эти вопросы точно так же — будто читая по учебнику. "Ах, Лань Чжань, он стал очень на тебя похож!" — улыбаясь подумал Вэй Ин, внимательно слушая воспитанника.
  Опасаясь огорчить своей реакцией юного адепта, Вэй Усянь, наконец, снова принял серьёзный вид. Как объяснить, что он смеялся вовсе не над юношей, чьи знания в его возрасте превосходили многих, а над устоями клана, который, по мнению Усяня, жил в шорах? Они учили огромному количеству вещей, совершенно игнорируя то, что было нужнее всего. Смекалку. Способность смотреть и видеть шире, с разных углов. Способность подстраиваться под изменения. "Ничего, мы это исправим!"
  Внезапно, Сычжуй запнулся в своём рассказе и будто смутился. Уверенное зачитывание строк учебников, намертво впечатавшихся в память, сменилось менее стройными, но более живыми комментариями относительно книжицы, впоследствии конфискованной старшими адептами. Вэй Усянь живо заинтересовался именно этими сведениями, которые шли вразрез с обучением в Гусу. "Конечно, тебе не дали её почитать! Догадываюсь, что там было. Это не для благовоспитанных заклинателей Гусу Лань!" — Усянь мысленно хохотал, с трудом удерживая спокойный сосредоточенный вид.
  — Неплохо-неплохо! Я не ожидал, что ты затронешь эту тему, — Усянь, больше не сдерживая улыбки потрепал юношу по голове. — Молодец, что изучаешь не только то, что тебе дают учителя. Они знают и учат многому, но ещё большему они обучить не могут в силу своей приверженности законам, что для них незыблемы. Но жизнь не подчиняется своду правил, она изменчива и требует внимательности и гибкости.
  Ещё раз посмотрев на прячущуюся в зарослях тропку, Вэй Усянь решительно отказался от идеи сократить путь. Учить, так учить! Не нужно полумер. Сычжую следовало поучаствовать во всей цепочке действий. С Лань Чжанем можно было бы идти сразу к дому, и устроить там очищающий погром. Сычжую же следовало показать, с чего начать, как собирать информацию, делать выводы и готовиться к охоте. В конце концов, он не всегда будет под присмотром старших адептов. Стоило учиться думать своей головой и, желательно, вне рамок учебников. Слишком полагаться на книги было опасно. Они давали необходимый фундамент, но строить на этом фундаменте дом нужно было самостоятельно.
  — Нам попалась весьма занятная тварь. И ты её очень заинтересовал, как я понял. Так что можно не беспокоиться , что она от нас уйдёт. Она думает, что ты неопытен и ты на крючке? Тем лучше для нас! — в голове Вэй Ина, наконец, сложился примерный план действий. Главное, чтобы дух Сычжуя оказался таким же твёрдым, как остёр его ум. — Нам стоит добраться до города, порасспрашивать местных. Посмотрим, так ли плоха книжка, столь поруганная старшими адептами Гусу Лань!
  Вэй Усянь уверенным шагом шагнул по дороге в сторону городка, уже не скрываясь и не думая о том, кто прячется в темноте и чьи недобрые глаза наблюдают за ними. Это уже было неважно. Обернувшись к Сычжую, он постарался успокоить юношу.
  — Не бойся, всё будет в порядке. Я с тобой. Я представляю, кто там прячется и как его изничтожить, но хочу, чтобы ты сам поучился тому, на что надо обращать внимание. Постепенно. Ты мне веришь?