— Я хочу пробудить его сознание.
  Как так вышло, что вся её жизнь внезапно стала зависеть от одного глупого и невыполнимого обещания? От единственной абсурдной фразы, брошенной самонадеянным мальчишкой, явно считающим, что он способен исцелить мир и заставить солнце подняться на западе. Впрочем... Разве у неё было теперь хоть что-то кроме этого глупого обещания и этого мальчишки? Ведь то, что было ей важнее всего, сберечь не удалось. Осталось лишь горестно сгребать в кучку осколки своих воспоминаний.
  Вэнь Цин как никто знала, что иногда лекарства просто не существует. Иногда пациента не спасти. Иногда даже самые высококлассные лекари могли лишь покачать головой. Она сама давно уже перешагнула тот край, до которого многие едва ли когда-нибудь могли подняться. Перешагнула и замерла, осознавая, что на этот раз действительно дальше идти некуда. И всё же, глупая надежда, как её ни гони, всё равно ошивалась рядом.
  В этом Вэнь Цин мало чем отличалась от безнадёжных больных. Она была готова хвататься за любую соломинку, которая ей бы попалась. Даже за несбыточную клятву. Раньше она точно знала, что вера в чудо — непозволительная роскошь для лекаря, который должен быть уверен в своих словах и делах. Всё сломал один взбалмошный мальчишка, которого вместе с его бестолковым братцем однажды притащил А-Нин. Её скромный А-Нин, который вопреки всему пошёл наперекор своему же ордену и здравому смыслу. Каким он тогда стал ей казаться сильным. И каким же в сущности наивным ребёнком...
  И ради этих двоих ей пришлось рискнуть. Своим положением, своей жизнью в конце концов. Потому что на этот риск пошёл её брат. И с этим ничего было не сделать. К тому же её долгом было помогать раненым. А эти двое перемолотых войной физически и душевно нуждались в помощи. В помощи А-Нина. В её помощи. И тогда она лишь чудом отвела карающую длань наказания. А уж последовавшая потом просьба... Такая же невозможная, такая же немыслимая, как её нынешняя надежда.
  Вэнь Цин знала, что значит согласиться сделать невозможное. То, что даже в книгах описывалось на уровне вымыслов, домыслов и догадок. То, что никому в голову не пришло бы делать, потому что вероятность успеха 5 из 10 это ничто. А Вэнь Цин уступила мольбам и совершила этот подвиг. Сделала то, что никто не то, что повторить, представить себе не мог. Потому что 5 из 10 это очень много. Тогда она подвесила на зыбких цепях надежды Вэй Усяня. Теперь он сделал это с ней, будто в отместку. И ей не оставалось ничего, кроме как надеяться на этого уже не мальчишку, но юношу, дерзнувшего ради справедливости пойти против всего мира, ради милосердия отбиваться от жаждущих безвинной крови чудовищ. Потому что даже сумевшая прикоснуться к золотому ядру и передать его от одного к другому, Вэнь Цин всё ещё не могла пробудить разум и исцелить душу.
  Она уже и не помнила, сколько часов, сколько дней и недель проводила в пещере, с болью глядя на тело брата, густо усеянное ограничивающими талисманами. Хотелось коснуться рукой, чтобы убедить себя, что это не мираж, не обман зрения. Нельзя, последствия могли быть непредсказуемы. Даже один потревоженный амулет мог уничтожить всё.
  А жизнь на горе шла своим чередом. Оставшиеся в живых Вэнь возводили дома, вспахивали маленькие грядки на бесплодных землях, вели беседы о том, что лучше посадить. Старались жить так, будто не их смерти желает весь мир заклинателей. Вэнь Цин не могла так. Её сердце будто было покрыто теми же сдерживающими печатями. Она всё ещё корила себя за то, что не успела спасти А-Нина. Это только её вина. И это её боль.
  И всё же она не имела права закрыться в себе. Она лекарь, единственный на этой горе. Она опора своей семьи. Ей нельзя предаваться унынию и нельзя выдавать свою тревогу. И она откладывала свои страхи в сторону. Потому что надо было отчитать бабушку, которой лучше бы посидеть, а не из последних сил готовить на всю их большую семью. Надо было выкопать А-Юаня, который был снова посажен в грядку и теперь радостно ожидал братишек и сестрёнок. Надо было отругать Вэй Усяня, который так и не понял, что с детьми так себя не ведут. Слишком много маленьких, но безмерно важных дел, которые мог бы сделать любой, но делала в итоге она.
  Вэнь Цин невольно строила параллели. Раньше она заботилась всецело только о брате. Учила его, защищала. Ругала, конечно. Особенно тогда, когда он подверг их жизнь невероятному риску. Но всегда была готова стоять между братом и любой опасностью. Один лишь раз не справилась, на этой трижды проклятой тропе Цюнци. А теперь у неё была её такая большая и такая маленькая семья. Такая же непутёвая, наивная и нуждающаяся в ней.
  Буря не могла не разразиться. Случилось то, чего Вэнь Цин боялась больше всего. Вместо того, чтобы суметь совершить невозможное, Вэй Усянь соскользнул с той лески, по которой пытался перейти через пропасть. И она упала вместе с ним. И теперь плоды пожинали разбегающиеся и совершенно беспомощные перед лютыми мертвецами люди.
  Вэнь Цин, вооруженная мечом, не могла одна справиться ни с этой чудовищной волной противников, ни с Вэнь Нином, который, не сдерживаемый более печатами, разрывал в клочья своих врагов. И было лишь вопросом времени, когда он переключит внимание на живых людей, которые в ужасе разбегались в стороны.
  — А-Нин! — с мольбой кричала целительница, в тщетной надежде докричаться до души своего брата.
  Облегчение пришло вместе с прозванным старейшиной Илина заклинателем, который к тому же прибыл не один. При взгляде на второго у Вэнь Цин мгновенно оборвалось сердце — одно дело Вэй Усянь, который сам по-своему привязан к Вэнь Нину. Но вот второй молодой господин Лань наверняка постарается уничтожить угрозу. С другой стороны лучшей помощи для спасения людей быть просто не могло.
  Стойко выдержав короткий расспрос о случившемся от Вэй Усяня, Вэнь Цин, наконец сумела окончательно взять себя в руки. Этого хватило, чтобы совместно с заклинателями отбить атаку прорвавшихся мертвецов и, к счастью, обойтись малой кровью при этом. Но Вэнь Нин...
  Вэнь Цин сумела догнать заклинателей, преследовавших её брата, как раз в тот момент, когда он лежал на земле, скованный заклятиями, издавая нечеловеческий вой. Сердце девушки окончательно не выдержало, и, даже не думая о том, что могло произойти с ней, с криками "А-Нин!" она бросилась к нему. Предостерегающий окрик Вэнь Цин слышала, будто во сне, с трудом заставив себя подчиниться ему.
  Безжалостная мелодия гуциня сковывала страдающего Вэнь Нина. И вместе с ним перекручивала и выжимала как тряпку душу Вэнь Цин, которая не могла видеть мучения брата, даже зная, что так должно быть.
  — Хань Гуан Цзюнь, прошу, проявите снисхождение! — Вэнь Цин даже не поняла, что это она умоляла Лань Ванцзи. Она уже с трудом даже себя осознавала. Когда вдруг...
  — Молодой... Господин...
  Мелодия смолкла. Вэнь Цин на несколько мгновений забыла, как дышать. А-Нин, её А-Нин очнулся! Он говорит! Он узнаёт людей вокруг. Не силах больше выносить этих мыслей, не в силах сдерживать слёз, Вэнь Цин бросилась к брату, боясь лишь, что это окажется сном, очень дурным сном.
  — А-Нин! Ты... Это я! Твоя сестра! — девушка путалась в том, что хотела сказать, и лишь цеплялась за брата, будто если она отпустит его, всё рассеется, как дым. И снова будут дни и ночи в пещере, без подвижек, без шансов. — А-Нин!

[indent]- В вашем времени... - повторила Стелла вслед за Дань Фэном.
[indent]Остаётся лишь гадать, насколько тяжело ему дастся встреча с собственным прошлым, тем самым, от которого он так долго и так упорно пытался сбежать, ускользнуть, будто из захлопывающейся вокруг ловушки. Ей иногда казалось, что он буквально задыхается от воспоминаний - но не делится, что же происходит, что с ними не так, о чём они вообще. Иногда даже создавалось впечатление, будто он не считает её другом в той же степени, как она - его. Потрясающе, что даже спустя больше чем год Стелла по-прежнему не знает о нём почти ничего. Больше половины информации о Дань Хэне ей удалось получить вовсе не из его уст, а благодаря словоохотливости других людей. А кое-что и вовсе либо нашла сама, либо предположила от себя, вовсе не уверенная, насколько точно угадала.
[indent]- Звёздный Экспресс попал в аномалию - мы не могли совершить гиперпрыжок. Обычно такое случается, если поблизости находится планета, поражённая Стеллароном, и мы решили проверить, - Стелла рассказывает уже без шуточек, попыток поддеть, говорит со знанием дела. И правда, хотя она ещё и не такая специалистка в роли Безымянной, как ей бы хотелось быть, она уже кое-что поняла и в некоторых вещах вполне неплохо разбирается. - Сигнал, ведущий к аномалии, привёл сюда. Дань Хэн... он закрыл меня собой, когда произошла ваша подмена. Не знаю, подразумевался ли именно такой эффект, или это произошло, потому что он принадлежит к расе видьядхара и имеет силу Луна. Может быть, окажись на его месте я или Март - мы бы сошли с ума или умерли. Дань Хэн такой крутой, благородный, сильный, я так его люблю!
[indent]И это даже не обман, она безмерно обожает дракона, доверяет ему, полагается на него. Но всё это - платонически, как друга. Но веселиться на эту тему ей нравилось, и она обожала, когда Март подхватывала и выдавала что-нибудь вроде того, что они - замечательная пара, обручённая небесами. Лицо Дань Хэна, правда, выглядело так, будто он выпил прокисшего молока или проглотил лимон целиком. Она каждый раз надувалась и тянулась потискать за щёки или взъерошить волосы, чтобы хоть немного сбить эту недовольную мину - право же, не настолько она и ужасна. Стелла каждый день смотрела в зеркало по утрам, проверяя, насколько помятое у неё лицо, и достаточно ли удалось превратить волосы из гнезда некоего загадочного, но явно дикого существа в подобие нормальной причёски, и то, что она видела там, её более чем устраивало.
[indent]- Если бы ещё не был таким холодным и замкнутым иногда, будто он что-то скрывает, или его нечто тревожит... а, может, и то, и другое. Но наши взаимные чувства наверняка отогреют его, я уверена! - Стелла несёт всё подряд, не слишком задумываясь, хотя и не позволяет себе совсем уж свой обычный, легкомысленный и расхлябанный тон, который даже Март не всегда может оценить, мол, иногда стоит быть и посерьёзнее, они всё-таки уже не дети малые, да и ситуации располагают не все к этому.
[indent]Сейчас ей просто хотелось проверить, как Верховный Старейшина отреагирует на новость о том, что в будущем он влюблён. Холодный Дракон не производил впечатление кого-то, кто способен на такую пылкую и глубокую привязанность, ну, или они с Март не располагали к достаточной открытости в свою сторону. Обидно это вообще-то, они же стараются подбодрить и развеселить его как могут, помочь забыть хоть ненадолго о мрачном и тягостном прошлом. Разве они недостаточно очаровательные и милые? Или нужно просто больше времени? Отрешённое лицо, с которым Дань Хэн порой сидел за столом, или то, как он молча уединялся в стороне и рисовал... всегда немного наособицу, не на волне от общего праздника жизни. Старейшина же - тот и вовсе выглядел как тот, кто значение слова любовь искать со словарём будет, долго, а затем глубокомысленно уставится в пространство в длительной медитации, пытаясь постичь прочитанное.

Когда нет тренировок, Тоджи валяется в палате, пялясь в монитор, где крутят всевозможные "безобидные" на взгляд психологов, психиатров, психоаналитиков и прочих мозгоправов фильмы и передачи. Скука смертная, на её фоне Фушигуро даже успел подсесть на кулинарные шоу, в основном потому, что в них периодически если не били кому-то морду, то хотя бы колошматили посуду. Вопреки опасениям тех же мозгоправов, кошмары Тоджи не снились. Он не представлял себя в тонущем егере, не переживал заново катапультирование Шиу, не просыпался от ощущения, что не может вдохнуть. Он вообще очень смутно помнил последние минуты перед тем, как сознание погасло. Приставленная к нему позитивная, аккуратная и крайне профессиональная дама в зелёном костюме считала, что подавленные настолько глубоко воспоминания — это не очень здорово, но Тоджи отвечал, что прекрасно обходится без кошмаров.

Его занимали другие воспоминания, которыми он не собирался делиться с тёткой в зелёном, чьё имя он не удосужился запомнить по совсем другой причине. Когда отрубилась внешняя связь, осталась старая добрая радиосвязь между "егерями", находившимися близко друг от друга. И Тоджи что-то сказал Годжо, на что тот ему ответил — хрен его помнит, что, скорее всего чушь в его обычном духе. Тоджи готов был поспорить на зарплату за следующий год, что он говорил про Мегуми. Может, поэтому пацан не желает его знать?

Годжо появляется снова, сияющий и до бесящего позитивный, как телепроповедник или разводила на бабло. Признаваться даже самому себе, что Тоджи его ждал, неохота, но этот зазнайка — его единственный путь наружу не на стройку. Очереди из желающих воспользоваться бесценными навыками и опытом бывшего пилота "аналогового" егеря не наблюдается, да и свои таланты как потенциального педагога Фушигуро оценивает здраво — как максимально паршивые. А тут, значит, напарник постарше и с устойчивой психикой, ни с первым, ни со вторым у Тоджи нет проблем, устойчивости хоть отбавляй, он на ногах пока стоит менее устойчиво, чем его психика.

Вместо ответа он меряет Годжо взгядом и протягивает руку, выдерживая подобающую паузу. Даже Годжо должен догадаться, что в руку надо вложить фляжку.

— Твоими молитвами. Ты ж поставил за меня сакэ хотя бы в одном храме?

Он сам гогочет собственной шутке, потому что религиозность и Годжо сочетаются примерно так же, как религиозность и он сам, с изяществом и гармонией коровы и седла.

— Заглянешь через пару недель, сможешь погоняться со мной на беговой дорожке и понавинчивать мне блины на штангу. Местные костоломы меня слишком берегут. Ты уже порадовал адмирала Ягу моим скорым возвращением в строй?

Вопрос нелишний, потому что Годжо золотой мальчик, серебряная ложка в заднице, гордость, надёжа и всё такое, но без санкции адмирала Тоджи и уборщиком на территорию корпуса не пустят. Ягу одними сказками о возрасте и устойчивой психике не проймёшь, они и в прошлом с Фушигуро не больно ладили. Яга считал, что Тоджи служит исключительно ради денег, а не ради защиты человечества, и это доказывало, что адмирал на своём месте, потому что так оно и было.

Иногда нам снятся прекрасные сны, так похожие на добрые детские сказки. В таких снах и солнце светит ярче, и птицы поют райскими голосами, и каждое мгновение с нами случается волшебство. Например, Цинсюань мило щебечет, смотрит на своего неразговорчивого друга сияющими восторженными глазами, а тот с лёгким удивлением прислушивается к чувству покоя и уюта, поселившемуся под сердцем.

Как раз там, где заканчивается ровный и чёткий шрам.

А потом мы просыпаемся. Где-то на краю сознания всё ещё ощущается ласковое тепло сказочного солнца, память хранит звуки фантастических птичьих трелей, но ты понимаешь, что это был всего-навсего сон. Плод твоего подсознания, которое решило немного тебя побаловать хоть чем-то хорошим. Но всё закончилось, и теперь тебе необходимо встать с кровати и окунуться в серую, жестокую, беспощадную реальность.

Хэ Сюань ощущал сейчас что-то такое. Распрощавшись с очаровательным эльфом из сказки по имени Ши Цинсюань и вспомнив ледяную маску демона с пятого круга ада, в которую превратилось лицо Хуа Чэна, там, за столиком кафе. Вот она, его будничная реальность, от неё нельзя скрыться, сбежать и спрятаться. Да по прошествии стольких лет уже и не хочется. Просто бывает так, что кто-то по жизни клерк-крючкотвор, кто-то транжирит родительские денежки, кто-то тихо угасает на больничной койке из-за врождённой болезни — а кто-то заключил сделку с дьяволом.

Давно хозяина «Чёрных вод» не тянуло на философские размышления, надо же. Кажется, наивный мотылёк, случайно залетевший в его салон, всколыхнул застоявшуюся воду его души и жизни, напомнил о чём-то… что пока не получалось разобрать во тьме, что заполняла Хэ Сюаня изнутри.

Такие мысли были его попутчиками в такси, даже водитель не пытался завязать разговор и не напоминал о своём присутствии. Он и его коллеги всем автопарком знают этого фрика неформальной внешности, он так давно пользуется машинами их службы такси, что повидал каждого шофёра. И они все выучили один-единственный адрес, ради посещения которого этот клиент авто и вызывает. Берлога Хуа Чэна.

Уже стемнело, когда Хэ Сюань вышел из машины. Казалось, что его суровая реальность даже порывы ветра вдоль улицы сделала сильнее и холоднее, чем для других горожан. Он невольно повёл плечами, поёжился, но не стал торопиться нырять под защиту высоких стен многоэтажки. Встал напротив, прикурил и позволил себе несколько минут паузы.

О, его дражайший друг сейчас в ярости, вне всяких сомнений. Хэ Сюань его отлично знает, иногда даже видит насквозь. Нынешним вечером тот забрался в свою квартиру, подобно дракону — в пещеру, и строит грандиозные планы о том, как именно будет воспитывать отбившегося от рук «Черновода». И чем дольше последний тянет, тем серьёзнее будут методы, это он тоже прекрасно понимает.

Не понимает только одного: за какие заслуги из прошлых жизней ему достался Ши Цинсюань. Последние лет десять он уверялся в мысли, что заслужил только грязь с самого дна жизни, в которой они с Хуа Чэном медленно тонули напару. А тут вдруг нежный лучик над зловонной жижей…

В чём хозяин «Чёрных вод» был убеждён на все сто, это в том, что день наедине с Цинсюанем зажёг в крови искорки возбуждения. Он хотел этого наивного мальчишку, но боялся, не желал испачкать его светлую кожу и чистую душу своими прикосновениями. Зато дорогой друг не станет грязнее от очередной хватки, которой вопьётся в его горло. И от очередного сеанса истязаний. И от жёсткого траха после.

Хэ Сюань бросил окурок под ноги и размазал его искры по асфальту. Он никогда не признавался себе в том, что Хуа Чэн нужен ему так же, как Хуа Чэн нуждается в нём. Просто не задавал себе подобных каверзных вопросов, не пытался что-то рассмотреть в чёрных и непроглядных водах своего сознания ли, подсознания, а лишь плыл по их течению.

Ну что, вот и настала пора проснуться. Хэ Сюань прошёл в подъезд, даже не глянул в сторону пункта охраны — та его и так в лицо знает — и поднялся на нужный этаж, к нужной двери.

[indent]Стелла сжимала в руках телефон - слишком крепко, так, как жёны, уверенные, что их супруг погиб на передовой, и потрясённые настолько, что им абсолютно безразлично, ушёл он как герой или нет, хватаются за телеграмму с фронта, сообщающую, что он выжил и даже не ранен. Невозможно найти такие слова в обычном человеческом языке, точнее, они существуют, их используют писатели и поэты, но сочетание букв всегда передаёт лишь малую толику настоящих эмоций. Её ладони чуть подрагивали, а сама она не отрывала взгляд от сообщения, в котором Серебряный Волк заверила её, что со Светлячком всё в порядке. Ей действительно удалось предотвратить непоправимое, переписать чужую судьбу, бросить вызов самому времени, и теперь всё будет хорошо. Верно? И, несмотря на этот успокаивающий текст, Стелла всё-таки захотела убедиться воочию. Прикоснуться, обнять, снова увидеть эту улыбку.
[indent]Пока нельзя, сообщили ей. Светлячок всё ещё в процессе восстановления. Тогда Стелла непослушными от волнения пальцами кое-как набрала, что просит сообщить ей, когда та поправится, у неё есть, что сказать. На самом-то деле настолько много, что это даже в сотню таких посланий не уложить, нужна именно встреча.
[indent]Нет, она до сих пор не понимает, кто для неё эта Охотница, что их связывает, почему на лице Светлячка каждый раз столько счастья, когда та видит её. Так не ведут себя люди, которые только что познакомились, но в её воспоминаниях действительно совершенно ничего нет. Конечно, после знакомства с Констанцией Стелла убедилась, что полагаться только лишь на память не стоит, вполне может оказаться, что там ещё много подобных запечатанных моментов, и даже не дней, не недель, а целых долгих лет. Стелла поневоле вспомнила, какой виноватой выглядела Сэм, когда признавалась в обмане, в подмене личности. Кажется, что все широко раскрученные КММ преступления Охотников за Стелларонами не вызывали у неё настолько глубокого чувства вины, как один лишь этот факт. За не такой уж продолжительный, но и не то, чтобы совсем короткий срок их общения на Пенаконии у Стеллы не раз возникало впечатление, что она может убить Светлячка одним жестоким словом.
[indent]И вот наконец она стоит здесь, у высокой дугообразной арки, напоминающей рукотворный вход в загадочную пещеру, и ожидает прихода… подруги? Союзницы? Что же между ними происходит? Светлячок, думая, что прощается навсегда, кое-что рассказала об их прошлом, но это никак не помогло. У Стеллы в пальцах правой руки зажаты два новеньких, почти ещё хрустящих глянцевых билета, и она изо всех сил контролирует себя, чтобы случайно не смять их в одном нервном движении. Забавно, но сейчас она нервничает даже сильнее, чем, например, перед последней схваткой с Коколией, Хотя сегодня ей не угрожает опасность, наоборот, если всё будет хорошо – они получат удовольствие не хуже, чем приключения на территории площадки Выжженных Песков. Парк развлечений полностью оправдал своё название и репутацию, но этого слишком мало, и, кроме того, эти минуты уже в прошлом, а они живут в настоящем, и Стелла хочет ещё, прямо здесь и прямо сейчас. Может быть, её слишком разбаловало то, как легко пока что удаётся что угодно на пройденном пути, но она привыкла добиваться всех поставленных целей. Не видит смысла ни в чём себе отказывать, если её мечты вообще можно исполнить. Впрочем, нет, не так: даже если нельзя – кто сказал, что это действительно невозможно? Ей больше нравится полагать, что никто просто до сих пор не находил способа воплотить подобное, а вот она станет исключением. Кроме того… если честно, после всех невзгод, перенесённых Светлячком, и жертв во имя сценария, написанного для того, чтобы спасти всех, кроме неё и её товарищей, Стелла хотела бы окружить её всей той заботой, что в её скромных возможностях.

[indent]Конечно же, Дилюк понимал, в насколько неприглядном свете предстал перед Кейей в ту ночь, и его не удивляло, что брат так думает. Но всё-таки ненависть - не обида и не злость, не разочарование, не отчаяние. Для неё недостаточно пожелать навредить человеку, ведь, остыв, Дилюк горько раскаивался в своей реакции. Ну, накричал бы, избил бы даже, пусть бы по всему дому летали несчастные предметы и разбивались оконные стёкла, что угодно, но это... это было за гранью его собственной черты приемлемого. Даже разбив друг другу носы и вывихнув челюсти, да что уж там - руки-ноги переломав, люди могут, как поправятся после потасовки, снова вместе выпивать, уже веселясь над тем, что ещё недавно служило причиной ссоры. Но, если бы не крио Глаз Бога, Кейи бы не стало, и просить прощения Дилюку пришлось бы около его могилы, аккурат рядом с Крепусом, навещал бы их обоих. И, как он ничего не мог сделать тогда, чтобы хоть как-то помочь отцу, решившему пожертвовать собой - чувствовал такое же бессилие, когда Кэйя сбежал после их ссоры.
[indent]Ему не помогло наказание себя использованием Глаза Порчи, как будто этим он мог тогда искупить вину перед отцом, беспомощность и слабость, и понимание, что после применения этой проклятой силы отец не сможет жить дальше, и всё, что остаётся - избавить любимого человека от агонии. Он хотел испытать то же самое, пройти через такую же пытку. Был уверен, что рано или поздно осквернённая вещица добьёт его. Как будто такое вообще работает... Дилюк мог хоть отправить себя в могилу вслед за Крепусом, это бы ничего не изменило. не искупило бы его грехи, не помогло бы ему не бояться - не кого-нибудь, а именно самого же себя, своих недостатков и той тьмы, что, как оказалось, пропитала его куда глубже, чем он полагал. И как же тошно далось Дилюку осознание, что, в отличие от Крепуса, Глаз Порчи не убьёт его, даже не заставит сойти с ума - о, нет, такого лёгкого избавления никто ему не даст.
[indent]Ему не помогла борьба с Фатуи, которых не становилось меньше от того, что он разрушал их укрепления и избавлялся от подчинённых. Предвестники по-прежнему оставались на своих местах, а, даже доберись он до кого-то из них - кажется, не так уж и сильно в их рядах дорожили людьми. Незаменимых, как говорится, нет, пусть и не всегда подыскать кого-то можно быстро и легко, но рано или поздно всё равно получится. И, кроме того, в конце концов Дилюк осознал, что все эти «кары небесные», пусть и стократно заслуженные хитрыми и изворотливыми мерзавцами, прячущими нож в рукаве, даже когда протягивают ладонь для рукопожатия, не приносят ни удовлетворения, ни душевного покоя. Он не жалел о том, что взялся за это, но личная война не утоляла его печали, разве что отвлекала, и то лишь ненадолго.
[indent]Не помогло и рождение легенды о Полуночном герое - потому что можно обмануть десятки обывателей, но не самого себя. Никакой он не герой, просто человек, отчаянно пытающийся стать хоть немного лучше, но вместо этого лишь глубже тонущий в одиночестве. Да, вокруг него всегда кто-то есть, и даже в изобилии, но все эти жизнерадостные и дружелюбные обыватели, готовые ему улыбаться и беспечно приветствовать, едва завидев, не исцеляли пустоту в душе. Огромную зияющую дыру. Хотя создать легенду, полагаться на которую люди захотели чуть ли не больше, чем на Ордо Фавониус, было отчасти приятно, как наказание Ордо Фавониус за лживость и двуличие, за то, что лишили отца заслуженной славы, но слишком уж мелочно для мести.
[indent]- Не делаю, - коротко отвечает Дилюк на слова Кейи, теперь стоя к нему почти вплотную и глядя прямо в лицо. - Сказал же. Я не смог. Только не тебя. Ненавижу я... по-настоящему ненавижу... только себя.
[indent]Он наблюдал за ним со стороны. Никогда не выпускал из поля зрения. Если бы тайна Кейи раскрылась - готовился защитить его. Иногда втайне надеялся на это, представляя себе, что так сделал бы шаг к их примирению, не наступая на горло собственной гордости, первым заговаривая об извинениях за ту ночь. Дилюку претило это - как бы он ни осуждал своё же поведение, он отказывался идти на сближение, потому что хотел сперва увидеть, что Кейе тоже плохо, что брат сожалеет не меньше него, а не... капитана кавалерии, вечно улыбающегося, словно бы ничего и не произошло, и он попросту выкинул Дилюка из своей жизни, маяча перед глазами и навязываясь то ли по одной лишь привычке, то ли действуя на нервы специально, чтобы окончательно добить человека, которому уже вывернул наизнанку всю душу.
[indent]Да, Дилюк осознавал, что, если Мондштадт узнает об истинной личности Кейи - случится катастрофа, и не мог желать этого по-настоящему, поэтому такое развитие событий представлял лишь украдкой, стыдясь столь неуместных фантазий.
[indent]- Если бы ты выбрал другое время или хотя бы как-то иначе об этом рассказал... я бы не поступил с тобой так. Но сразу после смерти отца... ты показал мне, что мой мир окончательно разрушился, и в нём больше нет ничего надёжного. И всё-таки... не только ты, но и я избегал этого разговора. Мне было проще внушать себе, что мы теперь чужие.
[indent]Выражение его лица оставалось спокойным, но по мелочам вроде того, как он шевельнулся, будто собирался сделать шаг назад или в сторону от Кейи, или по тому, как едва заметно начала приподниматься рука, становилось ясно: хозяин винокурни колеблется между тем, чтобы увеличить дистанцию между ними, да так, будто бы от этого зависела его, Дилюка, безопасность, или наконец-то забыть обо всём и просто обнять Кейю, как в прежние времена.
[indent]- И вместе с тем я прекрасно знал, что не поверю в это. Ты причинял мне боль каждый день, когда беспечно веселился, выпивал и болтал с горожанами вместо того, чтобы просто подойти ко мне и сказать «извини». Ты правда до такой степени меня боялся? - Дилюк изогнул бровь в выражении открытого скепсиса.
[indent]В точности как если бы речь шла о какой-то несусветной глупости и ерунде. Хотя в действительности он так к чувствам брата вовсе не относился. Ему ведь ясно как божий день, что, когда человек уже пытался тебя убить, причём пытался по-настоящему, и не преуспел вовсе не потому что старался плохо - ты подумаешь сто раз, прежде чем подойти к нему слишком близко и оказаться в уязвимом положении.

- Ну давай же, я же вижу, что ты очень хочешь поговорить об этом! - сидя напротив Артура по другую сторону от костра и вороша палкой поленья, чтобы те быстрее прогорали и не сжигали их будущий ужин.

Если бы Артуру и Мерлину не нужно было хотя бы изредка останавливаться, чтобы дать отдых лошадям, а заодно и напоить бедных животных (еще и отдохнуть самим, между прочим! А то скакать по нескольку часов в седле и едва ли не все время галопом, пока дорога позволяла - не самое приятное развлечение!), то чародей был более, чем уверен, что будущий король скакал бы до самого Камелота без устали, даже не вспомнив ни о чем другом!

Впрочем, ладно, с какой-то стороны Мерлин мог его понять... Но не с той, в которой его задница и поясница теперь болели из-за неудобного и жесткого седла (попытки Артура обогнать уходящее за горизонт солнце в итоге ожидаемо закончились провалом). И все это время юный маг пытался разговорить хмурого, как тролль, принца, но Пендрагон был категорично упорен в своем хмуром молчании. Нельзя его в таком настроении к замку подпускать! Накличет беду на Камелот, как есть! Да все молоко в окрестностях тут же скиснет от одного только вида принца!

- Ладно, тогда я начну, а ты меня поправь, если я в чем-то ошибаюсь, - поскольку и сейчас Пендрагон был не в шибко разговорчивом настроении, а Мерлину ну ОЧЕНЬ хотелось поговорить обо всем случившемся (жалко, конечно, что Гаюс был сейчас в Камелоте, уж он-то явно знал больше обо всей этой ситуации! Ну и поумнее принца был однозначно), так что у Артура просто не было иного выбора, как слушать разглагольствования своего слуги.

- Итак, - задумчиво рассматривая тушку молодого кабанчика на импровизированном вертеле, коим служила обычная средней толщины ветка. Охотничьи навыки Артура пригодились очень кстати! Хотя Мерлин до сих пор не разделял восторгов рыцарей - и Пендрагона в том числе - на счет охоты, ну да ладно. Пока Артур мог хотя бы немного выпустить пар (пусть и на безобидном животном) и у них на ужин значилась еда - пусть развлекается.

- Ты уверен, что это была твоя мать? - не придумав, как правильно подобрать слова, да и просто чтобы не ходить вокруг да около, Мерлин рубанул с плеча волнующую его тему. - И прежде, чем ты решишь меня убить, - тут же подняв руки в примирительном жесте, - поясню: ты когда-нибудь видел, как выглядела твоя мать в молодости? Я вот, например, не видел в замке ни одного ее портрета, но может Утер или кто из слуг украдкой, пока ты был ребенком, показывал или рассказывал тебе об этом? Ведь, получается, что на месте твоей предполагаемой матери могла появиться любая женщина, которая выдавала бы себя за нее? Всего лишь нужны светлые волосы, пару ласковых слов в твой адрес и назвать тебя сыном, - продолжая как ни в чем не бывало ворошить костер и излагать свои мысли. - Кстати, ты не находишь, что этот призрак был очень даже материальным, что в корне противоречит их природе, как таковой? А ведь я видел, как вы очень успешно обнялись. Как два вполне живых человека, - перевернув мясо на ветке другим боком. А еще эти странные слова Моргаузы про то, что дверь можно открыть только один раз. Почему она ждала так долго тогда? И почему именно сейчас? И каким образом вообще можно призвать кого-то с того света, пусть и ненадолго, сделав его материальным? Да, Моргауза однозначно владела магией, но не до такой же степени! Либо это и правда было что-то из разряда невозможного (Мерлин, конечно, никогда о таком не слышал, но он много о чем не слышал еще, в общем-то), либо попахивает хорошо спланированным спектаклем.

А ведь как удачно получается, если смотреть на эту ситуацию в таком ключе! Сначала Моргауза появляется в Камелоте, бросает вызов Артуру, побеждает его, бросает несколько слов о знакомстве с его матерью и вот принц уже сам готов отправиться куда угодно, хоть на край света! Даже заставлять не надо. Умно, хитро и очень коварно. При этом в Камелоте она появилась двадцать лет спустя, хотя ничего не мешало ей сделать этого раньше. А если она и правда была знакома с его матерью, когда была ребенком, то научить кого-то говорить нужные слова совершенно точно не проблема.

- Знаешь, я не вижу ничего плохого в том, что ты родился с помощью магии, если это действительно так, - потому что ни подтвердить, ни опровергнуть этого факта Мерлин не мог, - хотя часть про "жизнь за жизнь" мне не очень понравилась, - а с тем учетом, что Мерлину уже доводилось сталкиваться с Нимуэй, чародей был уверен в том, что жрица специально решила убить жену Утера. Почему - это уже другой вопрос. Из ревности? Из желания отомстить за что-то? Проучить? Неужели она не понимала, к каким последствиям это приведет? - Я, конечно, могу ошибаться, но мне кажется, что твой отец стал бояться и ненавидеть магию и все с ней связанное после твоего рождения. Он потерял жену, которую любил, возможно, он боялся, что также потеряет и тебя? - подняв взгляд поверх костра и задумчиво смотря на Артура. В этом хотя бы был смысл, почему Утер был так одержим своим желанием искоренить все магическое и волшебное. Господи, Мерлин защищает Утера! Гаюс был бы в шоке.

- Как думаешь, оно уже готово? - тыкая кончиком ножа мясо и глядя на капающий с туши на пламя жир. - Внешне так вполне неплохо выглядит, хотя внутри может еще кровить. Не желаете ли мяса с кровью, сир? Правда в походных условиях без вина, гарнира и овощей, - весело улыбаясь от уха до уха. А еще без тарелок и столовых приборов, благо хоть неподалеку протекала река, впрочем, и о траву руки можно вытереть, если уж совсем прижмет.

Каким бы это ни казалось странным, Моргот принимает их за серьёзных противников. Отмахивается своим гигантским молотом, старается увернуться от ударов, и кажется, клыки Малыша и Хуана тоже каким-то образом ему вредят.

Главное, чтобы псы не отравились Его кровью, обеспокоенно думает Келегорм, пока ещё может думать. Вскоре мысли отступают на дальний план, остаются лишь инстинкты да ощущения. Ударить, увернуться, прикрыть брата. Повторить, пока повторяется. Ещё раз, и ещё, и…

Нет, конечно, они не победят. И лишь кажется, что громада Врага становится меньше, словно с чёрной вязкой жидкостью, заменяющей ему кровь, Он действительно что-то теряет. И он ведь в любой момент может…

… Кажется, Моргот, всё-таки устаёт. Или он неожиданно решил, что их бой — вчетвером на одного — уже нельзя назвать честным поединком, а потому можно добавить в него щепотку подлости. Впрочем, его армия, его крепость, его право (нет у него никаких прав на этой земле, нет и не будет), и врата крепости открываются, выпуская подмогу, и ветер, поднятый орлиными крыльями, овевает разгорячённое лицо.

Пора отступать. Келегорм бросает взгляд на Фингона и одновременно с ним выговаривает  «Пошли». Псам ничего говорить не нужно — хватает и свиста. Балроги уже рядом, бич обжигает плечо, второй обвивается вокруг ноги, но Малыш удачно отвлекает внимание врага: Келегорм успевает рубануть мечом по огненной петле и освободиться.

Кто теперь верховный государь нолдор, думает Келегорм, и нет нужды поворачиваться, чтобы увидеть его — совсем не царственно бегущего рядом. Выберутся ли они отсюда? Конечно, в Барад Эйтель остался Хелкалагос, с ним оборона будет в надежных руках, и упрямство нолдор должно войти в легенды тех, кто придёт следом. Но им — по сути, бежать-то и некуда. Без коней они не смогут оторваться от погони, но всё равно…

… Один конь есть. Ещё и возмущается, что слишком долго ждал. А вот орёл Манвэ не снисходит до объяснений, кружит и возвращается. Непочтительно так вести себя с телом государя в лапах, разве нет?

— Я в порядке. А насчёт следовать за ним… только если Рохаллор согласен тащить нас двоих, —  отвечает Келегорм, угрюмо  глядя на белого скакуна. Тот согласен, даже выдавливает из себя подобие извинения за резкость. Наверняка в сговоре с орлом. Келегорм и помогает брату вскарабкаться на лошадиную спину, усаживаясь позади. Псы прикрывают отступление — гораздо более быстрое, чем раньше, — а когда становится ясно, что балроги отстали, и относительно проходимая тропа заканчивается, эльфы спешиваются; Келегорм благодарит коня, наказывает ему не геройствовать и отправляться в крепость. Пустое седло станет известием о судьбе государя. А их орёл зовёт выше и выше, и наконец Келегорм понимает — куда.

Он помнит: Турукано вознамерился построить скрытый ото всех город, бросил все силы на это, и больше трёх сотен лет местонахождение Поющего Камня оставалось тайной. Даже Ириссэ, пока жила в Нан Эльмоте, не делилась этой тайной с друзьями, но Келегорм и не спрашивал. Не поднимал эту тему в разговорах с Фингоном и со своими кровными братьями — тем более. Он видел, как постепенно становится более сумрачным Карантир; как всё чаще говорит о себе в двойственном числе Амбарусса, словно их по-прежнему двое; как Куруфин с головой уходит в какие-то непонятные изобретения; видел, как Клятва начала подтачивать их души и склонять к безумию.

А может, он сам был безумен? Это он бросил вызов Морготу во второй уже раз, так и не одолев его, и снова вынужден не отступать даже — бежать. Если бы за каждый открытый конфликт с Морготом ему давали по Сильмариллу… То нужно будет в третий раз явиться пред его невидимые очи, и вновь заявить «верни фляжку».

Смешно. Отчего-то смешно, хотя ситуация горькая. Они с братом и двумя псами следуют за орлом по диким скалам. И орёл, конечно, очень старается помнить об ограничениях двуногих и четвероногих, но временами забывает о том, что они не могут перелететь пропасти, которые, должны быть, кажутся ему сверху крохотными и незначительными ямками.

Дорога становится однообразной; подъемы и спуски среди поросших редкой растительностью скал. Орел исчезает, а возвращается уже без своей ноши: значит, конец пути близок, и — внезапная удача. — они даже находят подобие тропы, которое, впрочем, быстро заканчивается, и дальше приходится карабкаться, чтобы оказаться на вершине горного пика — с которого виден город в каменной чаше, сияние и переливчатый блеск фонтанов, белые стены и башни. Он действительно прекрасен, Ондолиндэ, поющий камень Турукано.

Орел дожидается их на небольшом уступе рядом с телом государя.

— Извести Турукано, что ли — мрачно говорит Келегорм орлу. — Давай-давай, не зря же ты нас привел сюда, верно?

Он садится на камни, вытягивая усталые ноги, приваливается спиной к скале. Нашаривает фляжку (другую уже, конечно), с мирувором, протягивает Фингону. — Помянем отца твоего и нашего государя. О его подвиге сложат баллады, но…

Он не продолжает; и так понятно, что за «но». Лучше бы вовсе не попадать в песни, чем так.