Мои слова не звучат — они рубят воздух надвое. Мы привыкли считать себя охотниками, но мы — солдаты. Бездушные винтики Конклава, который повелевает, не прощает ошибок и не принимает отказов, просто игнорируя всё человеческое, что ещё теплится в нас. И сейчас, когда чёткий, отчеканенный приказ оказался нарушен, никто из нас не поддался внешнему беспокойству — ни единый мускул не дрогнул на лицах. Но я знал: груз провала давит на всех.
— Когда у тебя вообще бывает что-то плохо? — спрашивает Алек. Голос его звучит риторически, как защитная реакция, которая на самом деле никому не нужна. Он никогда не скалится на меня всерьёз, но любит делать вид, что это не так. Сейчас по его лицу пробегает едва уловимая тень отвращения — не ко мне, а к ситуации в целом. К тому, что мы только что совершили, и к тому, что нас за это ждёт.
— А, точно! — вдруг произносит он фальшиво-бодрым тоном, словно вспомнил слово, которое долго вертелось на языке.
— Когда какая-нибудь девчонка не пускает на тебя слюни, не правда ли? Он цокает языком — резко, влажно, и этот звук разрезает тишину, как звонкая пощёчина. - Все для тебя хиханьки да хаханьки.  Я отмечаю про себя, как круто он выглядит в этот момент, но отвечаю сдержанно:
— Чистота — основа дисциплины. А слюни… — я морщусь и продолжаю: — Это максимально негигиенично.
С каждым словом голос становится тише, оседает в горле, цепляется за связки, не желая выходить наружу. Последнее предложение я бурчу себе под нос, почти не разжимая губ. Алек был неправ, я знал это, но чем больше я искал аргументов против него, тем сильнее убеждался: возможно, он прав. Где-то в глубине души, в той ребяческой части меня, что помнит, как мы носились по Институту с деревянными мечами, изображая рыцарей, шевельнулось желание показать ему язык и сказать, чтобы не завидовал. Но я знаю его реакцию: он скрестит руки на груди и закатит глаза.
— Ну и мерзкая тварь, — произносит Изабель, перебивая нашу перепалку.
Голос её звучит почти безэмоционально — без отвращения, без усталости, без торжества. Простая констатация факта: сухая и прагматичная. Она смотрит на исчезающие останки так, будто перед ней не чудовище из другого слоя реальности, а досадная поломка механизма. В её взгляде нет даже тени мрачного удовлетворения, что обычно приходит с победой. Только пустота. Я поднимаю на неё глаза, и моё лицо медленно превращается в задумчивую маску. Не ту, что мы надеваем перед боем, а ту, что проступает, когда внутри что-то даёт трещину.
Что-то в охотнице меня смущает. Я вслушиваюсь в тишину, повисшую между нами, и с холодком в груди осознаю: исчезла привычная игривость, которая всегда появлялась после врага. Раньше, стоило монстру рухнуть, Изабель позволяла себе короткую, почти детскую усмешку, могла бросить пару колкостей, разрядить обстановку — закрепить победу словом. Но сейчас в ней не осталось ни капли той лёгкости. Только пустота. От неё веет не то усталостью, не то отрицанием, будто она уже решила для себя что-то, о чём мы ещё не знаем.
Я смотрю на неё и впервые за долгое время не знаю, что сказать. И, кажется, это пугает меня сильнее, чем любая тварь из-за грани.
Она качает головой — раз, другой, словно внутри неё идёт молчаливый диалог, в котором она отказывается во что-то верить. Я замечаю, как дрогнули её пальцы на рукояти клинка — едва заметно, на миллиметр. Если бы я не знал её столько лет, решил бы, что мне показалось. А затем она произносит фразу уже не такой безразличной интонацией: — Это сейчас не так важно.
Бросает её куда-то в пустоту — то ли в ответ на моё едкое замечание, то ли на слова Алека, а может, на обе ситуации сразу. Я выдыхаю, и воздух выходит из груди вместе с частью напряжения. Мне всё ещё непривычно видеть её такой, но это уже ближе к её сути, чем могло бы быть. В интонации мелькает что-то едва уловимое — страх, напряжение, тоска; я не успеваю распознать, да и не горю желанием копаться в этом прямо сейчас. Возможно, позже она поделится со мной или с братом, а возможно, нет. Я не спрашиваю, не говорю «ты в порядке?», потому что и так знаю ответ: идём дальше, нет смысла тормозить на этом моменте. Но я чувствую облегчение от того, что сейчас на стуле со следами пыток не она, а какая-то незнакомая рыжая девушка. Жаль, конечно, что она вляпалась в это дерьмо случайно, просто оказавшись не в то время и не в том месте, — но я рад, что на её месте нет никого из моей семьи.
Изабель опускает клинок и медленно делает шаг к незнакомке. Мой рот приоткрывается, чтобы начать протестовать, но тут же закрывается с сухим щелчком. Отец всегда учил меня проявлять меньше эмоций, и, возможно, он был прав. Иззи — профессиональная охотница, ей сейчас ничего не угрожает, но я всё равно хочу оградить её даже от несуществующих опасностей. Тело требует посмотреть на парабатая в поисках поддержки, но я борюсь с этим желанием, чувствуя себя последним слабаком.
Она приближается к рыжей, которая сейчас без сознания — или в шоке, а может, в трансе. В полумраке не хватает света, чтобы рассмотреть всё детальнее. Пока Лайтвуд проверяет пульс, прижимая пальцы к шее и замирая на мгновение, считая удары, я ловко извлекаю из кармана маленький серый камушек — ведьмин огонь. Он вспыхивает ярким белым светом, как точечный прожектор, но лишь ухудшает обзор, не давая глазам привыкнуть: резкие тени прыгают по стенам, лица превращаются в театр масок.
— Нокс, — тихо, с насмешкой, произношу я и отправляю камень обратно в карман куртки. Он тихо звякает о стило.
Мда. Атрибутика Гарри Поттера в современном мире только путается под ногами. И глубоко фиолетово, что ведьмин камень — на самом деле атрибутика моего народа, а не выдуманного мальчика, который выжил.
— Так её оставлять нельзя, — говорит Изабель, отрывая взгляд от рыжей и по очереди бросая раздражённый взгляд на Алека и на меня. Для нас он — что жалкая деревянная стрела, бьющая о толстый слой металла: игрушка, не более. Но прежде чем мы начинаем протестовать, она добавляет логическую порцию:
— Она видела. Кто знает, чем это обернётся.
Я набрасываю в голове варианты: либо дурка, либо самоубийство. Обычно других не бывает. Едва ли после такого можно пойти домой, спрятаться под одеяло и наутро забыть всё, как позавчерашний ненужный сон. Я вспоминаю ту женщину из Бруклина, два года назад. Она увидела шейкса в переулке, а через неделю её нашли в ванной с перерезанными венами. Записка гласила: «Я больше не могу это видеть. Оно везде». Мы тогда долго молчали в машине по дороге в Институт: Алек сжимал кулаки так, что побелели костяшки, Иззи смотрела в окно, не проронив ни слова, а я думал о том, что мы не спасители. Мы — те, кто оставляет после себя выжженную землю.
— Иззи, нет, — жёстко отрезает Алек, и его реакция заставляет мою душу встрепенуться. Нет слов, чтобы передать, как приятно сознавать, что где-то есть существо настолько родное, мыслящее так же, как ты, будто вы — продолжение одного целого.
— Плевать, что она видела. — В его глазах вспыхивает ярость — не к жертве, а к угрозе, которую та несёт нам. Он защищает то, что дорого, так, как умеет. — В их мире полно психушек. Если она заикнётся о сверхъестественном больше пары раз, её просто запрут.
Да, моё продолжение думало так же: два пути, и оба не очень. Возможно, оставлять её в живых — не спасение, а медвежья услуга. Но я молчу, потому что если открою рот, то скажу что-то вроде: «А может, ей повезло больше, чем нам?» — и это разрушит наш хрупкий баланс.
— Это первая живая жертва, — напоминает Иззи, и голос её звучит буднично, словно мы не убили того, кого должны были пленить, а обсуждаем покупку продуктов на ужин. — Полезно будет изучить яд из её раны.
Она забывает добавить, что яд нужно ещё нейтрализовать — если Безмолвные братья вообще способны на такое чудо. Я уже представляю, как они разведут руками в своих тёмных рясах: «Мы не лекари примитивных, мы хранители знаний нефилимов».
— Можем развязать и оставить здесь, — командует Алек, и я поворачиваю голову то к нему, то к Иззи, словно слежу за теннисным матчем, где ставки — жизнь человека, который ещё дышит, но уже мёртв.
— Если не поймали демона, — парирует она, — то хотя бы дополним информацию, которая у нас уже есть.
Хороший аргумент, но я знаю: Александр отобьёт его так же легко, как Совет отбивает все попытки Ходжа апеллировать домашний арест. Я мысленно соглашаюсь с названой сестрой: если у нас есть дырка от бублика, то крошка от него уже существенно дополняет картину. Я почти слышу голос мёртвого отца: «Хотя бы попытайтесь извлечь выгоду из провала». Что ж, извини, отец. Сегодня мы провалились по всем фронтам.
— Кто командует миссией? — спрашивает Алек, и голос его звучит жёстко, как пощёчина. — Кому придётся оправдываться? Кому докладывать в Анклав, что какая-то примитивная проникла в Институт?
Он не повёл и глазом, отбивая аргументы Иззи один за другим. Я молчу. Вставлять своё слово между ними — всё равно что пытаться разнять двух дерущихся оборотней голыми руками: добром не кончится, а шрамы останутся на тебе.
Но моё молчание — не слабость. Это выбор.
Я мог бы вмешаться. Предложить третий вариант: стереть ей память. У нас даже нашёлся бы маг, способный на такое. Мог бы встать на сторону Иззи и напомнить, что жертва — это информация, а информация — наша единственная страховка перед Конклавом. Или поддержать Алека, настояв на том, чтобы оставить её здесь, позволив судьбе или городским сумасшедшим домам решать за нас.
Но я не делаю ни того, ни другого.
Потому что, пока они спорят, я смотрю на неё. На рыжую незнакомку. В темноте её волосы кажутся почти чёрными, и только у корней пробивается ржавый отблеск — едва заметный в этом тусклом освещении. Она дышит ровно, глубоко, без всхлипов и стонов. И я молюсь Ангелу, чтобы она не приходила в сознание прямо сейчас. Потому что если она откроет глаза и увидит нас — настоящих чудовищ, стоящих над ней, — то, возможно, предпочла бы ту тварь, которую мы только что развеяли в прах. По крайней мере, та не притворялась спасителем.
Я настолько погружаюсь в эту мысль, что не замечаю момента, когда несчастная жертва демона приходит в себя. Руны ночного видения нанесены у всех нас, но я смотрел куда-то сквозь — в стену, в собственные сомнения.
Алек, стоявший ближе всех, реагирует первым — ему ничто не загораживает обзор. Я выныриваю из собственных мыслей как раз в тот момент, когда мой парабатай закатывает глаза к потолку в нелепой гримасе, предвещающей боль и новые проблемы. Хотя, казалось бы, куда уж больше? Ему хватает доли секунды, чтобы оценить ситуацию и принять решение, и ещё мгновение — чтобы озвучить тот корявый план, который только что родился у него в голове. Голос звучит привычно холодно и расчётливо:
— Минусы: она проснулась. Плюсы: она нас не видит и не слышит.
Лично мне эти «плюсы» кажутся весьма сомнительными, но Алек уже принимает решение, не тратя времени на споры.
— Можно её вырубить.
Он делает короткую паузу — словно даёт нам осознать услышанное — и поворачивается к Иззи. В этом жесте столько командирской уверенности, что, даже если бы он указал на неё пальцем, это выглядело бы не театрально, а совершенно естественно.
— Ты, — бросает он. — Возьмёшь у неё кровь, которая тебе так нужна, а потом свалим. Дело в шляпе.
Он подытоживает, и я ощущаю в его настроении какой-то холодный, расчётливый азарт — словно он только что решил одну из вечных загадок, над которыми до него спорили долгое время.
Он замолкает на секунду, и я чувствую, как его внимание смещается на меня — не физически, а интуитивно. Он всё ещё стоит вполоборота, когда бросает через плечо раздражённо, почти пренебрежительно:
— А ты… не натвори дел.
Я перевожу взгляд с Алека на девушку, потом на Иззи — и снова на него. На моём лице, должно быть, написано полное недоумение пополам с удивлением. Кто из нас должен отправить её в нокаут? Я? Изабель? Или Алек, размахнувшись, влепит ей оплеуху, которая отправит её обратно в царство Морфея быстрее любого гипноза?
Сражение с демонами для меня сродни танцу, искусству, но решение проблем с примитивными явно не входит в число моих лучших умений. Да и мне план Алека кажется безумным. Неужели нет более гуманного выхода? Отвести её к магам, подчистить воспоминания, возможно, внедрить новые, а потом… А что потом? В этом и заключалась главная дилемма. Я перевожу взгляд с Алека на рыжую проблему и снова осознаю, насколько нелепой и идиотской получилась ситуация, в которой мы все четверо сейчас оказались.
— Нет, — тяжело вздыхает наш командир отряда. — Только не говори, что ты видишь и слышишь нас, — осторожно добавляет он обречённой, почти скулящей интонацией. Его взгляд прикован к новому источнику проблем.
Я издаю тихий, нервный смешок. Не потому, что мне смешно и ситуация меня забавляет — нет, это скорее от шока и мгновенного осознания масштаба проблем, докладов и отчётов.
— Она Зрячая, — произношу я, таращась на незнакомку. — Незарегистрированная зрячая, — уточняю я шёпотом.
Я делаю шаг ближе к всё ещё связанной жертве демонического исчадья. Перевожу взгляд с её лица на раны, рассматриваю её не как диковинку и не как игрушку, а как цель — миссию, которая возникла в ходе выполнения прошлой. Порой мы жестоки, несправедливы, и Ангел знает ещё кучу каких синонимов, но мы не бездумные убийцы. И пусть не мы её пытали и довели до такого состояния — не имеет значения, кто она, сколько ей лет и как она здесь очутилась. В голове мгновенно вырисовывается план. Корявый, безрассудный, возможно, идиотский, но всё же лучший вариант для неё, чем этот мир мог бы ей предложить.
Она смотрит на Алека. В её глазах читается столько всего, что, даже будь в этом месте больше света, я бы не смог расшифровать и половины. Рот незнакомки раскрывается — медленно, осторожно, неповоротливо, словно её мышцы превратились в желеобразную массу. Её тело протестует, и в образовавшейся тишине я слышу, как трещат кости её челюсти. Я осознаю, сколько усилий потребовалось для такого простого, базового действия. Она словно рыба в аквариуме — ни звука, ни писка, ни даже воздуха.
Она тяжело дышит, будто пробежала целый марафон, хотя уже давно сидит неподвижно. Мне не нужно смотреть на остальных охотников, чтобы понять: они осознали то же самое, что и я. Яд слишком быстро распространяется по её кровеносной системе.
Девушка удивлённо округляет глаза. На её лице читается шок вперемешку с ужасом. После она так же медленно и осторожно закрывает рот и все силы бросает на то, чтобы проделать в моём парабатае дыру взглядом. В любой другой день я бы посмеялся над этими попытками и, отойдя в сторону, посмотрел, кто кого.
Незнакомка моргает и разрывает зрительный контакт со старшим Лайтвудом. После переводит взгляд на меня. Я смотрю на неё в упор, скрестив руки на груди. Она будто пытается запомнить моё лицо для автопортрета в полицейском участке. Я тихо хмыкаю, и её взгляд перемещается на Изабель.
Если у кого-то из нас и были сомнения, видит она нас или нет, то сейчас они развеялись. Но на всякий случай я максимально незаметно просовываю руку под куртку и через футболку трогаю выжженную руну невидимости. Просто так — чтобы удостовериться, что она всё ещё на месте.
Её внимание возвращается к Алеку, а я скрываю едва появившуюся полуулыбку. Уверен: стереть моего лучшего друга из воспоминаний этой особы будет непросто — настолько он ей «приглянулся». Тем временем она сверлит его взглядом, бросает немой вызов, поднимая одну бровь — безмолвное приглашение посоревноваться в выживании.
Исход этой дуэли был предрешён ещё до того, как она началась. Девушка делает глубокий, судорожный вдох, но её лёгким не хватает кислорода. Не хватает того, ради чего она, собственно, и живёт. В глазах читается паника. И даже не каждый врач сможет распознать, что с ней: яд начал парализовывать внутренние органы или у неё началась паническая атака. Да это и не важно — в данной ситуации и то, и другое сулит лишь смерть.
Адреналин в её крови подскакивает до неведомых значений. Она пытается вырваться, но вместо этого лишь слегка качается в сторону. Вторая попытка приносит больше плодов: она начинает извиваться, дёргаться и делать глупые попытки освободиться. Суровая реальность встречает её тем, что путы врезаются в тело ещё сильнее. Раны, уже успевшие покрыться кровавой коркой и стать единым целым со сдерживающим материалом, сдираются мгновенно, образуя новые, более глубокие.
— Не дёргайся, — приказным тоном произношу я, делая шаг вперёд.
Запоздало осознаю: выбранная интонация ошибочна. Она ещё больше нагоняет жути, словно я собираюсь сделать ей больно, а не помочь. Я медленно поднимаю руки перед собой, раскрытыми ладонями к ней. Показываю, что якобы безоружен, хотя такой термин априори неприменим к нефилиму. Моё оружие — всегда при мне, даже если оно не блестит на виду.
— Мне нужно развязать тебя, — произношу я максимально спокойно, слегка замедляя речь, чтобы она успела услышать, обработать, осознать.
— А для этого… — на секунду запинаюсь, чувствуя, как слова вязнут в горле. — А для этого мне нужно достать нож.
Я держу зрительный контакт, хотя внутри всё переворачивается от абсурдности ситуации. Я смотрю на незнакомку и злюсь, что не знаю её имени. «Мисс» и «девушка» не располагают к доверию, звучат как обращение к неодушевлённому предмету или подозреваемой. Но сейчас не до формальностей.
— Из, — поворачиваю голову, не разрывая взгляда с рыжей, — позвони своему знакомому. Тому, с которым мы виделись на прошлой неделе.
Я старательно избегаю слов «маг», «дружок», «в баре», хотя это первое, что крутится на языке. Не хватало ещё, чтобы она решила, что мы связаны с какими-то подпольными делишками.
— Он поможет доставить пострадавшую до ближайшего пункта помощи. — Я снова запинаюсь на полуслове, мысленно перепроверяя каждую фразу. Не произнести «маг откроет портал до Института». Не сказать «ближайшее место, где помогут, но это не совсем больница». Осознаю, что до портала и после него эту рыжую придётся нести на руках — и кто это будет делать, пока не ясно.
В моём плане нет слова «больница», и я намеренно его избегаю. Потому что её там не место. Потому что я не собираюсь сдавать её обычным врачам, которые не поймут ни ран, ни яда.
В голове пульсирует одна мысль: я должен успеть. Успеть, пока она не сорвалась в истерику окончательно. Успеть, пока путы не перетерли ей кожу до кости. Успеть, пока яд не сделал своё дело.
Я опускаюсь на корточки перед ней медленно, плавно, словно перед диким зверем, которого не хочется спугнуть.